В английской литературной критике за Чарльзом Диккенсом прочно закрепилась репутация одного из самых весёлых авторов. Парадоксально, но эту репутацию он снискал, описывая непроглядные сумерки лондонского дна, работные дома, сиротские приюты и трущобы, набитые преступниками. Его герои обречены страдать на протяжении сотен страниц, чтобы в финале — почти по мановению авторской воли — обрести долгожданный, но не всегда вытекающий из предыдущего повествования хэппи-энд.
При всей несомненности диккенсовского таланта, его романам свойственны две черты, делающие их уязвимыми для строгой критики. Первая — это обязательный триумф протагониста, вторая — нарочитая, до карикатурности, схематичность персонажей. Положительные герои у Диккенса почти всегда безгрешны, словно сошедшие с витражей святые, а отрицательные — опереточные злодеи, вместилища всех мыслимых пороков. И здесь возникает вопрос: в чём корни горячего — до почитания — интереса к Диккенсу со стороны величайшего в истории литературы психолога — Фёдора Михайловича Достоевского?
На первый взгляд, соперничество очевидно не в пользу англичанина. Сюжеты Достоевского многограннее, его персонажи — глубже, естественнее и трагичнее, а то, как Достоевский препарирует человеческую душу, вообще не имеет аналогов. Вероятно, ответ кроется в той социальной дотошности, с которой Диккенс творил атмосферу в своих сюжетах. Описываемые им события часто выглядят как репортажи из хроники — то светской, то криминальной. Он словно обошёл все лондонские притоны, лично наблюдал за обитателями ночлежек, курильщиками опиума и юристами-хитрецами. Диккенс очень подробно описывает жизнь в социальных учреждениях, он хорошо знаком с порядками в работных домах, приютах, полицейских участках. Даже для Артура Конана Дойла, который тоже в викторианском романе отличался щательностью в проработке деталей, такая скрупулёзность кажется недосягаемой. Для Достоевского же, который сам прошел через игорные дома, острог и даже смертный приговор, эта эмпирическая, почти документальная достоверность «дна» была, по-видимому, важнее сюжетных перипетий. С остальным — созданием идей и психологических глубин — русский гений справлялся самостоятельно и, безусловно, лучше.
В то же время, детективные сюжеты Диккенса словно и не детективные вовсе, так как преступник угадывается чуть ли не на следующей странице после обнаружения преступления. Приключенческие — словно не приключенческие, так как прочтя «Приключения Оливера Твиста» или «Жизнь Дэвида Копперфилда», можно считать себя знакомым с четвертью творческого наследия Диккенса. Вся романтика и лирика Диккенса обычно умещается в пожатия рук и нежные взгляды, которыми обмениваются обязательно положительные персонажи, так как отрицательные — они же на подобные чувства даже и не способны…
Однако всё вышесказанное — это портрет Диккенса-традиционалиста. Всё кардинально меняется в нескольких его последних романах. В частности, в незаконченном — «Тайна Эдвина Друда». Этот текст стал тайной в самом прямом смысле: жизнь автора оборвалась на полуслове, и мы никогда не узнаем авторскую развязку. Но именно здесь, на финальной черте, отчётливо виден мучительный и смелый уход от собственных клише.
Во-первых, рушится детективный шаблон. Если раньше преступник угадывался в первых главах, то на этот раз сюжет закручен с такой лихостью, что упомянутый Конан Дойл, вероятно, отправил бы на место событий своего Холмса, чтобы тот разобрался. Во-вторых, персонажи, пусть и не полностью избавившиеся от привычной схематичности, обретают невиданную прежде глубину. Особенно это касается любовной линии. Чувства Розы и Эдвина, обручённых друг с другом исключительно по причине дружбы их родителей, поражают своей противоречивостью: это смесь нежности, долга и почти враждебности. Диккенс впервые так искусно и тонко пишет о любви, которая стремится «отделаться» от самой себя.
Автор намеренно путает следы, оставляя лишь едва заметные вехи, ведущие к разгадке, впервые наделяет «отрицательного» героя способностью к глубоким переживаниям и, самое главное, делает развитие сюжета труднопредсказуемым — на каждой сюжетной развилке персонажи имеют не один заранее спланированный автором вариант действий, а несколько. По ходу чтения не покидает ощущение, что это писал не Диккенс-моралист, а кто-то другой — более мрачный, психологичный и современный.
Остаётся только сожалеть, что «Тайна Эдвина Друда» осталась недописанной. Если бы вкупе с «Большими надеждами» и «Нашим общим другом» Диккенс успел создать ещё пару-тройку подобных произведений, они вполне могли бы составить его собственное «Великое пятикнижие» — но уже не как автор «весёлых» нравоучительных романов, а как мастер зрелого психологического детектива.
Обсудить прочитанное, задать вопросы и узнать о творческих планах можно в группе автора в Telegram