Роман Конни Уиллис «Книга Страшного суда» балансирует на грани жанров. За формальным каркасом научной фантастики (прыжки во времени, T-клеточная терапия) скрывается довольно серьёзный исторический роман об эпидемии чумы в Англии XIV века. Фантастика здесь — не самоцель, а инструмент, который позволил автору столкнуть современный рационализм со средневековым хаосом и поискать разницу. А будет ли разница?
Погружение и анахронизмы: двойственное впечатление
Уиллис создаёт потрясающе плотную, осязаемую атмосферу упадка и грязи: вонь разлагающейся плоти, грязь на полу хижин, тяжесть шерстяной одежды на теле Киврин. Первая прогулка Киврин по деревне — виртуозное описание нищеты, которая шокирует. Эта плотность важна не для «атмосферы», а как этический жест — отказ от эстетизации страдания.
Однако ментальный портрет эпохи порой кажется излишне современным. Диалоги и реакции персонажей напоминают скорее обитателей изолированной общины XIX–XX веков (а без антуража — и XXI), чем людей, чьё мировоззрение пронизано эсхатологическим ужасом и религиозным фатализмом Средневековья. Это упрощение помогает понимать, но снижает историческую глубину.
Структура: долгое тление и внезапный взрыв
Пожалуй, самый спорный момент — нарочитая, изматывающая медлительность первых двух третей книги. Действие в обоих временных пластах топчется на месте, погружая читателя в томительную рутину. Автор рискует — не все выдержат. Однако это скорее этический расчёт, чем недостаток. Монотонность и вдавливаемое автором ощущение бессмысленности происходящего создаёт резкий контраст с дальнейшим эмоциональным взрывом. Когда чума, наконец, обрушивается на Оксфордшир, её жестокость воспринимается не как абстрактная цифра летальности, которую для нас, чтобы вселить в нас надежду, вспоминает Киврин, а как личная трагедия. Мы устали вместе с Киврин, и потому её одиночество в финале ранит глубже. Усталость трансформируется в соучастие и ошеломление. Уиллис методично возвела стену из будней, чтобы затем с сокрушительной силой обрушить её.
Символизм и аллюзии
Именно в символике роман раскрывает свою истинную мощь. Главный символ — колокол. Его звук — символ границы между мирами. Он означает переходы:
✓ Временной: колокольный звон сопровождает прыжки сквозь время, это звук самой границы между эпохами.
✓ Ритуальный: церковный звон собирает живых на молитву и провожает души умерших, отмечая переход между жизнью и смертью.
✓ Гротескный: фальшивый перезвон американских туристок в современном Оксфорде создаёт жутковатый контрапункт трагедии прошлого, подчёркивая её забытость.
Колокольчик, звенящий на запястье маленькой девочки Агнес во время рождественской службы работает на то же нагнетание — этот эпизод буквально физически даёт ощущение надвигающейся беды.
Апогея символизм достигает в финале, где Киврин настаивает на девяти ударах по отцу Рошу. Колин спрашивает — «Какой смысл звонить, если никто не услышит?» Он знает — удар колокола привёл его с мистером Дануорти сюда, когда они искали Киврин. Теперь же, когда она нашлась, и вокруг не осталось в живых ни одного человека, звонить больше незачем. Но Киврин знает другое — звонить надо не для того, чтобы быть услышанным. Просто у каждого должна быть своя могила и свой удар колокола. Она потеряла здесь всех, кто стал ей дорог, и обязана проводить каждого. А удар колокола — это акт метафизического перехода, который столь же необходим каждой ушедшей душе, как временной переход — самой Киврин.
Символизм дополняется мощными параллелями из Священного предания. Отец Рош видит в Киврин святую Катерину, утешительницу. Но гораздо мрачнее аналогия, которую проводит её наставник, мистер Дануорти. В своих муках он сравнивает застрявшую в прошлом студентку с Христом, которого Отец «забыл» спасти от креста. Его внутренний монолог «Я опоздал. Её уже распяли», когда он находит израненную Киврин сидящей на могильном камне, — это кульминация не религиозного чувства, а онтологического ужаса перед вселенной, равнодушной к страданию отдельного человека.
Пока Киврин находится в прошлом, в будущем тоже разгорается эпидемия, причём, пришедшая из прошлого при участии самой Киврин, принесшей её с раскопок накануне перемещения. Эта «будущая» эпидемия помогает донести: во-первых, попытки привнести порядок приводят к ещё большему хаосу. А во-вторых, история — это не мёртвое прошлое, а живая, заразная рана, способная вскрыться в любой момент, стирая границы между эпохами.
Фактические ошибки: не могу не отметить
Авторская небрежность в научных и бытовых деталях — заметный изъян. Путаница между вирусом и бактерией чумы, антибиотики против гриппа, химическая ошибка с запахом горящей серы, какая-то неправдоподобная дозировка аспирина — подобные мелочи, как соринки в глазу, расшатывают доверие к миру, особенно в произведении, претендующем на интеллектуальную серьёзность. Однако — подчеркну это — литературные достоинства в итоге побеждают разгромно.
Заключение
«Книга Страшного суда» — роман ритмически неравномерный, с заметными провалами в деталях и провисаниями. Изматывание читателя подчёркнутой бессмыслицей происходящего — приём для писателя, честно говоря, сомнительный. Но сила его — в блестяще выстроенной тектонике — как эмоциональной, так и символической. Это, наверное, не столько история о чуме, сколько исследование того, как человек сохраняет человечность перед лицом абсурдной, всесокрушающей катастрофы. И как важно, вопреки всему, звонить в колокол — не для того, чтобы услышали, а во имя спасения.
Обсудить прочитанное, задать вопросы и узнать о творческих планах можно в группе автора в Telegram