Племя Хатта жило у подножия гор, там, где лес ещё не решался карабкаться вверх по камням, а вода звенела на перекатах. Отец Тави был охотником. Он учил сына читать землю, как старейшины читают звёзды: различать, где пробежал заяц, а где проползла змея, где олень пил воду, а где прилёг медведь.
— Слушай, — говорил отец, зажимая между ладонями сухую палочку. Ладони двигались всё быстрее, и вот уже в древесной пыли вился тонкий дымок. — Огонь боится воды, но не боится ночи и любит ветер, когда у него есть еда. Огонь — это жизнь, которую ты носишь с собой.
Тогда Тави понял: огонь — это не только тепло и еда. Это память племени, его сердце. Отец учил его читать не только следы зверей, но и знаки, которые мир оставляет для человека.
Главным знаком был не след на земле, а свет в глазах.
— Смотри на меня, Тави, — говорил отец, когда учил его чему-то важному. — Глаза не врут никогда. В них либо есть огонь, либо его нет. Огонь — это то, зачем ты живёшь. Если глаза пусты — человек уже мёртв, просто ещё ходит.
Мать Тави умерла, когда он был совсем маленьким. Он помнил только запах её рук — тёплый, как шкура, и тихий голос, который пел на рассвете песню древних. Однажды в ясный вечер, когда они сидели у костра и смотрели на зубчатую стену в той стороне, откуда каждое утро поднимается солнце, отец сказал:
— Мы пришли оттуда. Там, за горами, течёт Великая река. Воды в ней больше, чем неба над головой. Мы пришли оттуда много лун назад, когда я был мальчишкой. Там наши люди. Если когда-нибудь случится беда, Тави, — иди к реке. Иди и не останавливайся.
Тави кивнул. Тогда он ещё не знал, что такое беда.
***
Она пришла на рассвете. Тави проснулся не от звука, а от тишины — лес замолчал. А потом — взорвался криками.
Отец влетел в хижину, схватил Тави в охапку и, не говоря ни слова, потащил к утёсу. У подножия был тёмный лаз — небольшая пещерка, заполнявшаяся водой каждую зиму. Давным-давно её вырыл какой-то зверь, бежавший отсюда, когда пришли Хатта. Отец запихнул сына внутрь и навалил на вход тяжёлый камень.
В щели показались его глаза.
— Сиди тихо. Что бы ни случилось — сиди тихо.
Лицо мелькнуло и исчезло.
Тави сидел в темноте, вцепившись в колени. Сквозь щель он видел только кусок поляны и мелькающие ноги. Ноги убийц были короткими, корявыми, но двигались быстро. Они были раскрашены белой глиной — пятна, как на теле паука. Тави слышал чужую речь: гортанную, с щелчками, похожую на лай и рычание.
Потом крики стихли.
Тави сидел в норе очень долго. Он не плакал. Он просто сидел, сжавшись в комок, и ждал, когда уйдёт страх.
***
Только утром, когда небо зажглось красками зари, он отодвинул камень и выполз.
Стоянка была разгромлена. Хижины были разорены, вещи разбросаны. Всюду лежали тела. Тави шёл между ними, как во сне. Свои. Дядька Хмурый, что всегда давал ему кусочки мяса. Старая Гатта, что плела корзины. Дети, с которыми он играл.
Отца он нашёл у погасшего костра. Тот лежал на спине, открытыми глазами уставившись в небо. Лёгкий дымок уходил ввысь над его телом, и у Тави сдавило грудь — с этим дымом уходило всё, что до сих пор было его жизнью. Тави постоял над отцом, стараясь запомнить его лицо. Огня в глазах отца больше не было. Но чуть правее, в золе, теплился уголёк — маленький, красный, последний глаз его народа.
Он заметил — тел женщин почти нет.
Тави разгрёб золу на месте костра. Зола была тёплой. В глубине ещё тлел трут — сухой гриб с дерева, который хранит огонь сутками. Он бережно, словно это было самое хрупкое существо в мире, перенёс его на лист лопуха, а сверху сложил потухшие угольки, чтобы трут снова разбудил их.
Тави поднял валявшуюся здесь же корзинку, подложил камней и уложил в неё лист с огнём племени. Это была воля отца — дойти до реки, донести их память. Он поднял копьё отца, взял в поваленной хижине шкуру с сушёным мясом, перетянутую ремнями, и посмотрел туда, где над долиной медленно поднимался огненно-красный шар. Где-то там, за ним, была Великая река. Там были его люди.
Он ушёл, унося с собой огонь своего рода.
***
Тави брёл по горной тропе, петлявшей между камней и уводившей всё выше. Иногда он оглядывался на долину внизу и тоска подкатывала к горлу, сжимала, не давала дышать. На третий день Тави решил больше не смотреть в долину, где прошла вся его жизнь.
Мяса было достаточно ещё на многие дни пути, но Тави, не зная, сколько ему предстоит пройти, ел понемногу. Несколько раз он пытался отцовским копьём убить зайца, но оно летело медленно и тяжело падало в десятке шагов. После очередной попытки копьё упало на крутой склон и заскользило к обрыву. Тави даже с каким-то облегчением проводил его взглядом и пошёл дальше. Он устал день за днём идти по этой тропе и бояться — здесь, в горах, он был лёгкой добычей для любого хищника. Волк, медведь или дикая кошка могли убить его одним ударом лапы. Копьё дарило надежду на то, что удастся отбиться, но надежда эта была ложной, и Тави это понимал.
По ночам он забирался в расщелины, разводил костёр, чтобы не замёрзнуть и отпугнуть зверей и, обхватив руками голову, а колени прижав к груди, засыпал тревожным сном. Утром он поднимался, складывал в корзину несколько угольков и шёл дальше.
Река ждала мальчика где-то впереди, там были люди, которые примут его. Там — он верил — уже ждала его тень отца. На реке. На Великой реке. Свидание с ней было самым большим желанием в жизни Тави.
От мыслей его отвлёк шорох за спиной. Шорох и чьё-то тяжёлое дыхание.
Тави замер и медленно обернулся.
В двух шагах стоял волк. Огромный, серый, с жёлтыми глазами. Он не рычал, не скалился — просто смотрел. Тави не двигался. Волк шагнул вперёд, ноздри его раздувались, втягивая воздух.
Убежать? Тави даже в голову это не пришло. Он вдруг шагнул навстречу. Этот зверь был его самой большой удачей на этом пути.
Как давно это было…
***
…лес пах гнилью и сыростью. Маленький Тави по приказу отца искал съедобные корешки и вдруг услышал тонкий, жалобный скулёж, похожий на плач ребёнка. В яме, прикрытой ветками, лежал волчонок. При падении волчонок сломал лапу и теперь только дрожал и скулил, глядя на Тави огромными жёлтыми глазами.
Тави не раздумывал. Он просто полез в яму.
Дома отец нахмурился: «Волк нам не друг, Тави. Он будет ждать, когда ты ослабнешь, и уйдёт или убьёт».
Но Тави не послушал. Он оттащил волчонка к старой Гатте и та перевязала ему больную лапу. Проходили недели. Тайком Тави таскал для волчонка еду, а если не мог найти, отдавал половину своей.
Волчонок вырос.
На всю жизнь осталась у него небольшая, почти незаметная, хромота на правую переднюю лапу. Волчонок больше не боялся Тави, ложился спать рядом с ним, а иногда Тави ночью чувствовал прикосновение его языка к своему лицу.
Племя сначала приняло зверя враждебно, но потом привыкло. Только отец молчал и смотрел с сомнением. А потом волчонок, которого Тави назвал Арком за гортанный звук, которым тот встречал его, отогнал ночью от хижины медведя.
Утром отец положил руку Тави на плечо: «Ты выбрал его. А теперь… он выбрал тебя».
Вскоре Арк, как и предупреждал отец, ушёл в лес. Но иногда он возвращался — просто проведать Тави.
***
Тави смотрел на волка. Волк смотрел на Тави.
Арк сделал последний шаг и ткнулся мордой в его руку. Шерсть была жёсткой, тёплой, пахла лесом и свежим ветром.
— Ты нашёл меня, — прошептал Тави.
Дальше они пошли вместе.
***
После многих дней пути на горизонте появилась цепочка гор, пересекавших хребет, по которому шли Арк и Тави. Тропинка спускалась всё ниже и ниже, и на следующий день они оказались в долине возле перевала.
Ещё полдня ушло на то, чтобы подняться наверх. Но стоило Тави ступить на холодный камень вершины, как ветер ударил в лицо, — и Она раскрылась перед ним. Мгновенно. Вся сразу.
Он замер.
Внизу, в вечерней дымке, лежала вода. Она была везде — столько воды он не видел ни разу в жизни. Она уходила и влево, и вправо — за край глаза, туда, где небо касалось земли.
Тави смотрел и не мог отвести взгляд. Вода словно горела в лучах заката, донося до мальчика огонь, и — Тави знал — это был огонь его племени. Руки опустились. Корзинка выпала из руки и ударилась о камень.
Великая река. Та, о которой говорил отец. Она была здесь. Она дождалась его.
Тави оглянулся. Небо на западе темнело. Тучи, тяжёлые и чёрные, сбегались к горам. Ветер крепчал, забирался под одежду ледяными пальцами. Будет буря.
Река ждала его — и вот он здесь. Но свидание придётся отложить до завтра.
Тави поёжился и осмотрелся в поисках укрытия. В середине склона зиял чёрный провал — пещера.
— Переждём там, — сказал он Арку. — А утром пойдём к реке.
Арк зарычал. Глухо, тревожно, глядя на тёмный вход.
— Что ты, глупый? — Тави погладил его по голове. — Там сухо. Пойдём.
Он не знал, что это пещера Гхар-Гхаш — Львиная Пасть.
***
На склоне горы, в скалах, среди серых валунов, сидел человек. Если бы Тави посмотрел в ту сторону, он не увидел бы ничего, кроме камней. Но человек был там.
Тело его было раскрашено белой глиной пятнами — большими и маленькими. Он сидел неподвижно, вжимаясь в камень, становясь камнем. Это был Харра, Паук.
В сумерках он видел плохо — только силуэты: маленький человек и с ним какой-то зверь. Харра не шевельнулся. Только глаза его, тоже обведённые белой глиной, проследили за ними.
Путник поднялся на перевал. Остановился, глядя на реку. Огляделся.
Харра знал, что он выберет. Они всегда выбирали пещеру. Всегда шли к Гхарам.
Мальчик вошёл внутрь.
Харра подождал. Мальчик не вышел. Жертву нельзя загонять, она должна выбрать свою участь сама. Только теперь он достал камень — плоский, с выбитым знаком паука — и начал стучать по скале.
Раз-два-три. Пауза. Раз-два-три.
Звук был тихим, но горы любят тишину. Он полетел вниз, перепрыгивая с уступа на уступ, и достиг стойбища Урра.
***
В пещере было темно. Тави подобрал сухую, смолистую ветку и зажёг её от уголька. Арк шёл следом, но держался настороженно, нюхал воздух, скалился, тихо рычал в глубину пещеры.
Вдоль стены был аккуратно сложен хворост — сухие ветки, трава. Тави обрадовался — не надо собирать сухостой, ползая по склону. Он развёл костёр, подложив уголёк в центр.
Пламя вспыхнуло, осветив стены. И в груди Тави поднялось неведомое ему доселе чувство — восхищение от встречи с чудом.
Стены ожили. Огромные звери, нарисованные красной, чёрной, жёлтой краской, двигались в свете огня. Львы с горящими глазами, мамонты с изогнутыми бивнями, носороги, дикие лошади — они неслись по каменному небу. Тави никогда не видел ничего подобного. Он водил факелом, заворожённый красотой. Но в этом великолепии было что-то неправильное, хищное. Оно не просто изображало жизнь — оно требовало её. Глаза львов, нарисованные углём, казалось, следили за ним не с восторгом художника, а с голодом зверя. Они были прекрасны именно потому, что были ненасытны. Вдруг Тави увидел льва, чьи глаза были не нарисованы, а сделаны из двух камней. И эти чёрные обсидиановые глаза льва следовали за ним, куда бы он ни уходил. Они делали это не просто так — они оценивали, много ли в нём жизни…
Тави водил факелом, не в силах оторвать взгляд от найденного сокровища. Он то подходил ближе так, что огонь касался стен, то отходил подальше, чтобы увидеть картину полностью. Он испытывал восторг, которого никогда раньше не знал.
Арк же смотрел не на стены. Он смотрел в чёрный провал, уходящий в глубь горы, и рычал всё громче.
Он помнил этот запах. Это был запах страха и смерти. Его принесли ОНИ — люди с белыми пятнами. Мать рычала, бросалась на них, но их было много. Короткие копья вошли в её тело, и она упала. Арк, совсем маленький, тыкался в неё, звал. А потом чьи-то руки схватили его и швырнули в яму.
Он упал, сломал лапу и скулил от боли. Он лежал на дне, среди костей и гнили, и ждал смерти. Она должна была прийти — тихая, тёмная.
Но пришёл другой запах.
Маленький человек. Он пах не так, как те, страшные. Он пах добротой, травой и ещё чем-то тёплым — так пахнет уютное логово. Человек спустился в яму. Арк забился в угол, ожидая удара, но человек просто протянул руку и коснулся его. Пальцы были тёплыми.
Человек дал ему воды. Потом мяса. Арк смотрел на него и запоминал запах.
Потом было другое место. Племя человека. Там было много других запахов. Некоторые — враждебные, от которых хотелось рычать и скалиться. Но Тави всегда был рядом. Он защищал его, отдавал свою еду, гладил по голове. И Арк понял: этот запах — его. Именно этот. Остальные не важны.
Арк почти забыл тот первый запах, запах людей, убивших его мать и бросивших его в яму. И вот теперь он снова бил в ноздри. Арк рычал и рычал, не переставая.
— Тише, Арк, тише, — прошептал Тави, но сам тоже почувствовал тревогу.
Насмотревшись на картины, он выбрал место у стены и лёг, подложив под голову шкуру с остатками провизии. Благодаря Арку ему удалось даже сохранить немного мяса: волк каждый день таскал ему то зайцев, то каких-то зверьков, напоминающих крупных мышей — тех, что бывало воровали припасы у отца.
Снаружи сверкнуло, грохнуло, зашумел ливень. Но в пещере, у костра, было тепло. Тави провалился в сон. Засыпая, он прижал к себе корзинку с угольками, согреваясь тёплыми камнями. Огонь его племени был рядом. А впереди, за горой, его звала река. Это были прожитая жизнь и обещанное спасение. Они встретились этой ночью в Львиной Пасти.
Арк долго смотрел в темноту. Потом лёг у входа, положил морду на лапы, но уши его стояли торчком, ловя каждый звук за пределами пещеры.
Вскоре буря стихла, лишь редкие капли падали. Арк чувствовал голод — он зудел в зубах, сводил скулы. Он не ел с утра. Вяленое мясо, что лежало в шкуре, ему не нравилось. Зачем оно, когда вокруг полно живой дичи?
Волк встал, подошёл к спящему Тави. Обнюхал его, прислушался. Дыхание ровное, спит крепко. Арк лизнул его тёплую руку. Тави не проснулся.
Арк оглянулся на вход в пещеру. Колебался долго. Очень долго. Голод был сильным, но что-то другое, сильнее голода, приказывало ему остаться. Он не знал слов, но он знал запахи. Здесь пахло смертью. Много смертей. И пахло теми, другими, страшными людьми.
Но ведь Тави спал. Тави был в безопасности. Костёр горел.
Арк выскользнул наружу. На границе света и тьмы он оглянулся и тихо, почти неслышно, заскулил. Тави не шевельнулся. Арк отбежал и снова оглянулся. Вернулся к пещере, постоял у входа. И снова оглянулся на долину, откуда ветер уже нёс соблазнительные запахи.
Голод погнал Арка вниз по склону.
***
В стойбище Урра услышали стук.
Он пришёл с гор, сухой и чёткий: раз-два-три, пауза, раз-два-три. Кто-то из женщин повернул голову от костра. Мужчины, сидевшие у тотемного столба, переглянулись. Старая Урра, чьё тело было иссохшим, как корень, а глаза — чёрными и влажными, как у змеи, медленно поднялась.
— Паук позвал, — прошелестела она. — Добыча пришла.
В центре стойбища, там, где у других племён обычно горел священный огонь, у Урра стоял тотемный столб. Грубо вырезанная из целого ствола морда скалилась, глядя вдаль. Она была обращена к горам — туда, где ждали Гхары. Но морда эта была пуста. Она должна была ожить в день, когда вернётся Великий Урр. Старуха подошла к столбу и обняла его.
— Ты слышишь, Великий? — прошептала она. — Львы опять кого-то нашли. Может быть, в этот раз они приведут тебя. Мы так долго ждём. Мы кормим их, мы поим их, а ты всё не приходишь. — Из её чёрных глаз выкатилась слеза, прочертив дорожку на покрытой пеплом костра коже. — Мы забыли твой голос. Мы помним только, что ты был. Вернись. Или пошли нам знак, что ты ещё есть.
Люди собирались молча. Брали ножи из обсидиана, кожаные мешки с засушенными сердцами, связки сухого хвороста. Женщины, захваченные в чужих племенах, смотрели на них со страхом и ненавистью. Одна из них — молодая, с лицом, хранящим память о племени Хатта — вдруг сжалась.
Она увидела в руках одного из мужчин маленькую корзинку, выложенную изнутри камнями. Корзинку сплела её мать — старая Гатта. Они убили Гатту и бросили её тело на съедение гиенам.
Женщина отвернулась и тихо заплакала.
— Идём, — сказала Урра. — Львы ждут.
И они ушли в горы, в пещеру Гхар-Гхаш, где горел костёр и спал мальчик по имени Тави.
***
Тави снилась Великая река.
Он шёл по белому песку, вода касалась ног — холодная, живая, она звала к себе. Слева поднималась гора — та самая, на которую они поднялись вчера. Отсюда, с берега, она казалась громадным великаном, прилёгшим отдохнуть.
Рядом бежал Арк. Иногда он оглядывался на Тави и коротко взлаивал — звал за собой, туда, где у кромки воды стояли люди.
Люди его племени. Они улыбались, протягивали руки. Отец стоял впереди всех. В его руках Тави увидел корзинку — такую же, как та, в которой он нёс уголёк. Корзинка светилась изнутри. И так же светились глаза отца.
— Ты пришёл, — сказал отец. — Я знал, что ты придёшь. Мы ждали.
Тави улыбнулся во сне и шагнул к ним.
И в этот миг чьи-то жёсткие руки схватили его, вырвав из тёплого сна в ледяной ужас.
Вокруг стояли люди с белыми пятнами. Коротконогие, волосатые, с глазами, полными не злобы, а странного, пустого благоговения. Огонь факелов отражался в их глазах. Они тащили его в глубь пещеры, туда, где на стене оживал прайд огромных львов.
Тави закричал. Он звал Арка, но Арка не было.
Старуха с костяным ножом в руке — Урра, носящая имя племени и покровителя племени — схватила его за волосы, запрокинула голову. Тави встретился с ней взглядами. В её глазах не было ненависти. Но не было и огня. В них был восторг мастера, который наконец нашёл нужный пигмент.
— Тысячу лун мы кормим наших Гхаров, — зашептала она, указывая на львов, и шёпот её был похож на шорох пепла. — Мы поим их кровью, чтобы они искали. Искали того, кто ушёл. Великого Урра. Нашего бога. — Она провела пальцем по его щеке. — Львы чуют силу. Они привели тебя сюда, мальчик. Ты видел нашего Урра? Скажи.
Но Тави слышал только щёлкающие, похожие на лай и рычание звуки, и ему казалось, что старуха — это какая-то птица из сказаний, которые нашёптывала ему перед сном заботливая Гатта. Он видел только перекошенный рот и пустые глаза. Тави попробовал вырваться, и Урра поняла, что ко львам снова пришёл не тот, кто знает, а просто еда.
Она замахнулась ножом. Тави в страхе отвернулся и увидел свою корзинку. Она лежала на боку у костра, и красный глаз уголька всё ещё смотрел на него из темноты, пульсируя в такт его сердцу. «Папа, я уже здесь», — подумал Тави. В тот же миг уголёк в корзинке хрустнул, раздавленный чьей-то ногой, а следом погас и огонь в глазах Тави.
— Великий Урр! Мы кормим твоих проводников, — шептала Урра, окропляя стену кровью. — Мы даём им силу, чтобы они держали для тебя дверь. Приди же к нам, Великий. Приди и дай нам свою силу.
Кровь хлынула на пол пещеры. Старуха окунула в неё палец и провела по нарисованным львиным мордам. Она смотрела, как алая кровь впитывается в камень, делая шерсть объёмной, а глаза — влажными. Без крови они были мёртвой шкурой, воспоминанием о живших когда-то зверях. Кровь жертвы, особенно молодой и чистой, довершала творение. Чем искуснее был нарисован лев, чем больше походил на живого, тем больше крови он просил, чтобы завершить это сходство. И тем сильнее становилось племя, владеющее таким живым богом.
— Прими, Гхар, — зашептала она. — Приведи к нам Великого Урра с его силой.
Львы смотрели на Тави с каменной стены. Они были красивые. Совсем как живые.
Тело мальчика унесли в глубину пещеры. Пасть Гхара — провал в дальнем углу — забрала новую жертву.
Корзинка с углями, опрокинутая чьей-то ногой, осталась лежать на полу. Огонь погас.
***
Арк бежал быстро. Он загрыз кролика, утолил голод и сразу рванул назад. Ветер дул с гор.
Здесь только что были люди. Много. Те, страшные. Запах смерти, свежий и тёплый, вошёл в него со вдохом.
Он ворвался внутрь, когда там уже никого не было. Только пепел от костра Тави и липкий запах крови, несущий отчаяние.
Он нашёл корзинку. Она валялась опрокинутая, угли рассыпались серым пеплом — последний глаз народа Хатта закрылся навсегда. Арк сунул нос в пустую корзинку, втягивая исчезающий запах Тави. Корзинка, которая несла огонь, теперь хранила только пустоту и смерть.
Арк сел рядом с корзинкой, поднял морду к потолку и завыл. Он не смотрел на львов. Ему не было дела до их кровавой красоты. Нарисованные, они могли только молча пить кровь, но полюбить не могли. Искусство Урра порождало лишь смерть. Арк выл долго, страшно и тоскливо. Так тоскливо, что каменные своды обрушили на пол дождь мелких камешков.
***
В стойбище Урра праздновали. Люди плясали вокруг костра, бросая в огонь кости. Женщины, захваченные в чужих племенах, сидели молча в стороне, глядя в землю. Время от времени кто-то из Урра выхватывал одну из них, оттаскивал за волосы в сторону и набрасывался на неё, словно оголодавший паук.
И вдруг с гор на них обрушился вой. Он накрыл стойбище, как каменная лавина. Костёр дрогнул, языки пламени прижались к земле. Пляски прекратились. Мужчины бросили лежавших под ними женщин и поднялись на ноги. Всё племя замерло.
Старая Урра медленно повернула голову к центру стойбища — к тотемному столбу. Он стоял там всегда, сколько она себя помнила. Вырезанная из дерева морда смотрела на стойбище пустыми глазницами.
Волчья морда.
Сейчас Урра смотрела на неё словно впервые.
— Знак! — прошептала старуха. — Он здесь. Он вернулся.
Она забыла, как дышать. Вой шёл не с гор. Он шёл отовсюду — звучал в голове, отражался от стен, падал с небес, поднимался из-под земли. Только столб хранил безмолвие. Но тот, кто выл там, наверху, и был тем, кого столб призывал.
Львы молчали. Львы молчали всегда. Их кормили кровью, чтобы они охраняли вход и выход, берегли их тайну, искали его. Но сейчас тот, кого они искали, наконец заговорил сам.
Это был Урр, Великий Волк.
На миг ей показалось — глаза на столбе сверкнули. Она вскрикнула. Но это был лишь отблеск костра. Столб молчал.
Он пришёл. Урр вернулся.
Но что-то было сделано не так. По вою, от которого стыла кровь, по безмолвию столба старуха поняла: он пришёл не к ним.
Он пришёл не к ним. Он пришёл к пустой корзинке и запаху, который был для него дороже всех правильно ждущих его людей. Его вой был не зовом, а проклятием. Люди Урра кормили львов годами, но в час, когда явился Великий Урр, нарисованные звери на стенах лишь молчали, бессильные перед его скорбью.
***
В пещере на склоне горы, рядом с опрокинутой корзинкой, лежал волк. Он положил голову на то, что осталось от его человека, и закрыл глаза. На стенах вокруг него, освещённые последними отблесками догорающего костра, застыли в безмолвном танце нарисованные львы. Они были прекрасны. Они были совершенны. Река крови, пролитой за века, сделала их такими. Но глядя на них, Арк знал: вся их красота была лишь могилами. Они молчали. Они всегда молчали. Они умели пить, но не могли ни согреть, ни защитить, ни заплакать от потери. А тот, кто мог, лежал сейчас в пыли, уткнувшись носом в пустую корзинку. И его скорбь была голосом того, кто выбрал живое сердце, а не нарисованную шкуру, и потерял его.
Обсудить прочитанное, задать вопросы и узнать о творческих планах можно в группе автора в Telegram